Биографическая история одной китайской семьи на фоне великих потрясений XX века. Выдающаяся книга, самое лучшее, что я читала о Китае, самое правдивое и пронзительное. Очень понравился стиль, сухой и отстраненный. Именно таким языком и нужно писать страшные истории, без драматизма и игры на эмоциях. Книга вызывает шок, ее невозможно забыть, и неудивительно, что она до сих пор запрещена в Китае. Власть – наследница Мао Цзэдуна не хочет слышать правду о своих «подвигах». Это не роман, а полудокументальная биография с историческими справками. Но форма не влияет на чтение, жизнь, как всегда, самый лучший романист.
История семьи сквозь призму драматической судьбы Китая, описанная ярко и эмоционально, стала бестселлером. Юн Чжан точна и беспристрастна в оценке общественно-политических событий и предельно честна в раскрытии самоощущения людей, попавших под колеса истории. Книга служит утверждению общечеловеческих ценностей и свободы мыслящей личности.
«Дикие лебеди» – это Зазеркалье. Мир, где призывают остановить производство — ведь революция уже наступила. В сельском хозяйстве провозглашается, что лучше социалистические сорняки, чем капиталистические урожаи. Учить иностранные технологии, значит, нюхать, как воняют иностранцы, и говорить: «Ах, как сладко!». В министерстве образовании заявляют: нам нужны неграмотные трудящиеся, а не духовные аристократы. А культурная революция означает, что хамство и невежество берут вверх над вежливостью и знанием.
Тем временем мадам Мао со товарищи вновь принялись, не покладая рук, ставить стране палки в колеса. В промышленности их лозунгом было: «Остановить производство — уже революция». Для сельского хозяйства, в которое они теперь вмешались всерьез, «лучше социалистические сорняки, чем капиталистические урожаи». Перенимать иностранные технологии значило «нюхать, как воняют иностранцы, и говорить: «Ах, как сладко!»». В образовании: «Нам нужны неграмотные трудящиеся, а не духовные аристократы».
Это и намного больше я нашла в потрясающей книге о страшных страницах истории Китая XX века. Здесь оживает японская интервенция, коммунистическая революция, многочисленные чистки и безумные эксперименты, в результате которых гибли миллионы ни в чем неповинных людей, и наконец, «культурная революция», хунвэйбины и репрессии, нанесшие Китаю колоссальный урон. В истории Китая буквально нет ни одного живого места. В 20 веке эта страна знала только страдания.
После казни тела заключенных клали в дощатые ящики, вывозили на телеге на далекий пустырь под названием Южный холм и сваливали в мелкий ров. Место кишело дикими собаками, поедавшими трупы. Часто в ров бросали и новорожденных девочек, убитых, по обычаю того времени, собственными родственниками.
Юн Чжан на примере своей семьи – бабушки, отца, матери и собственной жизни рассказывает о судьбе своего народа. События переданы беспристрастным языком, и от этого впечатление от прочитанного еще сильнее. Ужасы мирного и военного времени поражают также сильно, как и фатализм населения, не привыкшего жить свободно и счастливо.
Большая часть населения фаталистически относилась к происходившему вокруг, поскольку что–либо изменить была не в силах.
Но какой бы плохой ни была жизнь, женщинам, низведенным до уровня домашней утвари или животных, было еще хуже. Женщина не имела прав, а дочерей если не убивали еще во младенчестве, то использовали, чтобы обеспечить семье безбедное существование.
Скучать по мужу было правильно и добродетельно — женщине не пристало жаловаться. На самом–то деле, добродетельной женщине вообще не полагалось иметь свою точку зрения, и уж во всяком случае она никак не могла бесстыдно позволить себе ее высказывать. Частенько он поминал китайскую поговорку: «Если ты замужем за петухом, слушайся петуха; если замужем за псом, слушайся пса».
Свадьба с отвратительным стариком – это еще цветочки. Девочку могли отдать наложницей, как это случилось с бабушкой автора, или продать в бордель.
Прабабушка была истовой буддисткой и каждый день молила Будду в следующем рождении не делать ее женщиной. «Кошкой, собакой, только не женщиной», — бормотала она, семеня по дому и извиняясь на каждом шагу.
Красные были не лучше японцев, а к своим соратникам они относились строже, чем к людям, не принадлежавшим организации. «Бей своих, чтобы чужие боялись».
Одна женщина не могла заставить себя бросить ребенка, и отец сказал, что ей придется либо расстаться с сыном, либо предстать перед военно-полевым судом. Она оставила ребенка.
Революционер должен был не только безупречным, но и отказаться от личного.
В то время существовало неписаное правило, согласно которому революционер не мог покидать рабочее помещение даже ночью, увольнительную он получал только в субботу.
Власти хотели контролировать не только жизнь коммунистов, но и их мысли и чувства. Большой Брат не дремлет.
«Но по каким поводам я должна обращаться за указаниями?» — спросила она. «По любым», — ответили ей. Необходимость получать разрешение по совершенно непредсказуемому «любому поводу» стала основополагающим элементом китайского коммунистического режима. Это значило, что люди приучались ничего не предпринимать по собственной инициативе
Сюр.
Ее обвиняли в том, что она питается не как все, да еще ей дома готовит мать. Кроме того, почему она поддается недомоганию больше, чем другие беременные? Товарищ Ми раскритиковала ее и за новую одежду, сшитую для будущего младенца: «Что за буржуазная расточительность! Неужели нельзя завернуть ребенка в старые тряпки, как это делают остальные?» Мамина печаль при расставании с бабушкой была расценена как несомненное доказательство тяжкого проступка — «чрезмерного внимания к семье».
Когда последняя «гнида контрреволюции» была задушена, власть обрушилась на тех, кто помогал ее строить.
Мелочность вообще была одной из основ революции, при которой назойливость и невежество восхвалялись, а зависть входила в систему надзора.
Мао проводил в стране насильственную коллективизацию, объединив крестьян в народные коммуны или трудовые лагеря. Людей заставляли работать за пайку, отобрав у них все скудное личное имущество. Жесткое подавление любых попыток инакомыслия во всех сферах жизни обернулось тотальными чистками в рядах политиков, ученых и общественных деятелей.
…урок был жестокий и внятный: никакой критики не потерпят. С тех пор люди перестали жаловаться и вообще высказывать свое мнение. Ситуацию отражала новая поговорка: «После движения против трех зол никто не хочет иметь дело с деньгами; после движения против правых элементов никто не раскрывает рта». Но трагедия 1957 года заключалась не только в том, что людям заткнули рты. Теперь неизвестно было, кто следующий упадет в пропасть. Система квот в сочетании с актами личной мести означала, что жертвой может стать каждый.
Нельзя одного человека наделять неограниченной властью, ведь его безумие в масштабах страны способно убивать не только растения или воробьев, но и людей. Только из-за компании против воробьев, погибли и эти замечательные птицы, и 20-30 миллионов китайцев. В итоге Китаю пришлось покупать воробьёв в СССР и Канаде.
Как–то в 1965 году нам велели выйти во двор и вырвать с лужаек всю траву. Мао дал указание: трава, цветы и домашние животные — мещанство, от них следует избавиться.
Монстр всегда хотел крови. Годы мира и спокойствия не могли утолить его жажду, и тогда начинался террор. Выискивались любые несогласные и уничтожались.
С другой — не мог побороть своей любви к сражениям; когда по всему Китаю шли кровавые бои, он говорил: «Неплохо дать молодым возможность испытать, что такое оружие — у нас так давно не было войны».
Жена Мао, в прошлом бездарная актриса, отомстила не только тем, кто по ее мнению, обошел ее в и не дал состояться в профессии, целью ее мести стала вся страна. Именно она была апологетом культурной революции, сделавшей страну необразованной и некультурной.
Учительница философии довольно пренебрежительно относилась к отстающим по ее предмету, теперь они ее возненавидели и обвинили в «упадочности». «Улики», отражавшие крайний консерватизм «культурной революции», заключались в том, что она познакомилась с мужем в автобусе. Они разговорились и полюбили друг друга. Любовь, возникшая во время случайной встречи, считалась безнравственной. Мальчики завели ее в кабинет и «предприняли по отношению к ней революционные действия» — таков был эвфемизм для побоев.
Уничтожение образованных людей не случайно. Ведь темные массы оболванивать намного проще, чем людей, обладающих развитым критическим мышлением. Но в масштабах такой авторитарной диктатуры, какая сложилась на тот момент в Китае, истребление культуры достигло кошмарных масштабов.
«Развлечение» устарело как понятие. Книги, картины, музыкальные инструменты, спорт, карты, шахматы, чайные, питейные заведения — все исчезло. Парки превратились в изуродованные пустыри, траву и цветы вырвали с корнем, ручных птиц и золотых рыбок убили. Фильмы, пьесы, концерты запретили: мадам Мао расчистила место для «образцовых пьес», в сочинении которых принимала участие, и кроме них ничего ставить не дозволялось.
—
Не существовало ни книг, ни музыки, ни фильмов, ни театра, ни музеев, ни чайных — почти никаких развлечений
—
Мао всегда придерживался той точки зрения, что сколько-нибудь образованные люди стоят ниже неграмотных крестьян и должны учиться у них. Одно из его изречений гласило: «У крестьян руки грязные, а ноги измазаны навозом, но они гораздо чище интеллигентов».
Они убили и извели даже врачей. А когда лечить людей стало некому, придумали «босоногих» врачей. Им рекомендовалось изучать врачебное дело сразу на практике, а чтение медицинских книг признавалось вредным и ненужным. Как не вспомнить нашу реформу медицины, советы депутатов лечиться подорожником и дубовой корой, и намерение направить в поликлинику студентов-недоучек.
Больница все еще работала благодаря профессионализму и жертвенности некоторых сотрудников. На кирпичных стенах красовались огромные лозунги, написанные их более воинственными коллегами, где разоблачались те, кто «использует работу для подавления революции» — таково было стандартное обвинение в адрес людей, не переставших трудиться.
—
цель нашего «идейного перевоспитания» — сделать так, чтобы мы выполняли приказы добровольно. Поэтому в пример нам ставили крестьян, самых покорных и не задающих вопросов подданных. Теперь я бы сказала, что лучше всего поведение властей описывалось словами советника президента Никсона, Чарльза Колсона: «Если схватить их за яйца, то сердца и умы последуют в нужном направлении».
—
Многие годы к «язвам западного общества» причисляли вещи, которые мне инстинктивно нравились: красивую одежду, цветы, книги, развлечения, вежливость, мягкость, непосредственность, милосердие, доброту, свободу, неприятие жестокости и насилия, любовь вместо «классовой ненависти», уважение к человеческой жизни, желание быть оставленной в покое, профессионализм… И порой я задавала себе вопрос, кто же этого не хочет?
Заключение рецензии Дикие лебеди
Это страшно и потрясающе. Книга, от которой невозможно оторваться. Теперь у меня жгучее желание перечитать всю доступную литературу об этой стране, и начать я собираюсь с книги «Неизвестный Мао» этого же автора написанной вместе с мужем Джоном Холлидеем.
